Активные проекты

Наследство+18

 

  • Материалы на странице не предназначены для лиц младше 18 лет: возможна ненормативная лексика, откровенные сексуальные сцены, художественное изображение жестокости и насилия.

(часть 1)

 

Звон будильника никоим образом таковой не напоминал. Скорее, он был похож на тот звук, с которым молот сталкивается с наковальней. По крайней мере, тишину комнаты он разорвал столь же громоподобно.

«Башка трещит…»

Это стало первой мыслью.

Звон продолжался – тягучий, противный, ввинчивающийся в мозг, как шуруп.

«Твою мать!»

Широкая ладонь просвистела в воздухе, и злосчастный источник звука умолк навеки, слившись со стеной в кратком прощальном объятии. Спустя мгновение по полу дробно застучали шестеренки и пружинки.

Старая железная кровать жалобно заскрипела, когда тело, валяющееся на ней, решило принять вертикальное положение. Потолок был против этого маневра, потому что резко скакнул куда-то вверх и вбок. Пол, кстати, тоже – но этому хватило наглости начать раскачиваться, как палубе корабля в сильный шторм.

Мужчина застонал, сжав пальцами виски, и медленно – очень медленно – попробовал встать. Со второй попытки ему это удалось, но, чтобы добраться уже до ванной, пришлось придерживать рукой покачивающуюся стену. Или это покачивался он, а стена придерживала его?

«Плевать…»

Раковина, к счастью, никуда от него убегать не собиралась. Он открыл холодную воду и, не раздумывая, сунул голову под ударившую брызгами струю. Охлаждающий душ помог – в голове немного прояснилось, а окружающее пространство перестало напоминать танец бешеных блох на раскаленной сковородке.

Отключив воду до того, как её совокупное количество миновало пределы раковины («Трубы забились, мать его…»), он медленно поднял голову, крайне нелюбезным взглядом награждая собственное отражение в простом зеркале без рамки, с шершавыми краями и маленькой трещинкой в левом уголке.

Из зеркала на него смотрел высокий хмурый мужчина, крайней недружелюбного вида, с гривой спутанных, всклокоченных иссиня-черных волос и тяжелым, мрачным взглядом. Густая растительность на подбородке только усугубляла впечатление.

Мужчина поморщился, отрываясь от раковины и отбрасывая порядком отросшие волосы назад. Идея подстричь, или хотя бы расчесать в его голову не приходила. Он давно уже перестал заботиться о своем внешнем виде, а рядом не было никого, кто мог бы ему об этом напомнить.

Кому, в конце-то концов, нужен рядом безработный, опустившийся на самое дно мужик, да ещё и падший наркоман?

Назревающий поток мрачных мыслей прервал внезапный звук – в соседней комнате жалобно и протяжно скулил щенок. Мужчина на мгновение прикрыл глаза, надеясь, что всё это просто сон, и он ничего не слышит, но звук не прекращался. Наоборот, к нему добавился ещё один, и вот этого уже вытерпеть было нельзя.

Холодный пол обжигал босые ступни, под ногу попался окурок, но был проигнорирован. Скрипнули несмазанные петли, дверь с грохотом ударилась о стену и отскочила. Соседняя комната представляла из себя не более жизнерадостное зрелище, чем предыдущая: те же облупленные выцветшие обои, тот же холодный пол, и та же железная скрипучая кровать с потрепанным матрасом. И на матрасе этом сейчас сидели двое детей: один постарше, со светлыми волосами, и один помладше – темненький и худенький. Младшенький и был тем скулящим «щенком», съежившимся и размазывающим по грязным щечкам прозрачные разводы слюны и соплей. Светловолосый мальчик обнимал его, мерно раскачиваясь из стороны в сторону, и еле слышно бормотал что-то невразумительное, видимо, пытаясь по-своему утешить.

Он-то и поднял на застывшего на пороге их комнаты мужчину блеклые, почти водянистые глаза, разлепил покрытые корками губы и пробормотал:

– Кили сделал «пи-пи».

После чего уткнулся лицом во всклокоченные волосы младшенького мальчика и продолжил бормотать.

Дети, сжавшиеся в единый плотный комок на старой кровати, были братьями.

Мужчина, созерцающий эту картину, был их родным дядей.

Мужчину звали Торин. И прямо сейчас ему хотелось сдохнуть.

 

 

Когда человек становится наркоманом или алкоголиком – это не значит, что об этом он мечтал всю жизнь, сочиняя в школе историю на тему «Кем я хочу стать, когда вырасту». Торин Оукеншилд и так знал, кем он станет в будущем. Какая судьба могла быть уготована ребенку, который родился в богатой семье? Очень богатой, к слову. Его дед, Трор, был основателем и владельцем ювелирной компании. Ему удалось раскрутиться ещё в молодости и он практически сразу сколотил себе приличное состояние, с каждым годом всё увеличивая и увеличивая свою прибыль. Детьми он обзавелся не сразу, и не от той, от кого хотел бы – возможно, поэтому его сын, Траин, и получился таким рохлей. Его не интересовало ни благосостояние семьи, ни её дела, ни бизнес, который отец в будущем собирался передать всецело в его руки. Траин сорил деньгами, путешествовал по миру, и скупал дорогие вещицы, к коим у него была страсть. Жену он себе подобрал по образу и подобию: она не отличалась большим умом, обожала роскошь и поддерживала любые увеселительные идеи мужа.

Трор только за голову хватался, представляя, в какую пропасть скатится его «алмазная империя», как прозвали его дело многочисленные недо- и доброжелатели, если окажется в руках Траина. Увещевания и угрозы не помогали, да и Трор слишком любил своего ветреного сыночка, чтобы всерьез лишать его наследства и помощи. Поэтому тихо молил Небеса о том, чтобы в один прекрасный день всё изменилось.

А потом у него родился внук. Трор первым взял его на руки в роддоме, первым бросал укачивать его, когда малыш плакал по ночам, лично менял ему подгузники, не доверяя это дело многочисленным нянькам, и в прямом смысле слова носил на руках. Всю свою любовь, всё свое обожание он устремил на внука. Маленький Торин чувствовал это ещё с пеленок, потому что, с каждым днем, с каждым годом всё сильнее и сильнее тянулся к деду. Траин сыном мало интересовался, кроме того, жена вскоре подарила ему ещё одного сына – Фрерина, и дочь – Дис. Ей было уже не до поездок и развлечений, она всецело посвятила себя детям, и муж впал в глубокую меланхолию, подолгу размышляя над смыслом жизни и витая умом где-то в недоступных людям сферах.

Когда внуки выросли, Трор позаботился о том, чтобы они получили самое лучшее образование. Он видел в Торине того наследника, которого так ждал и только тихо радовался, что мальчик не пошел ни в отца, ни в мать. Деньги – источник огромного соблазна, и больше всего на свете Трор боялся, что его внука и наследника охватит та лихорадка, что, в свое время, поразила Траина. Но Торин, на удивление, не выказывал никаких эмоций по поводу своего в крайней степени обеспеченного будущего. Его не интересовали ни развлечения богатых сверстников, ни бесконечные вечеринки, ни путешествия, изрядно опустошающие банковские счета семьи. Он полностью отдался учебе и сосредоточенно впитывал всё, чему постепенно учил его Трор. Он даже согласился с желанием деда отправить его служить в армию, чтобы закалить волю и окончательно укрепить характер. Оный, к слову, у молодого наследника и так был довольно суров и жёсток, но Трор посчитал, что военная служба пойдет мальчику только на пользу.

Это и стало роковой ошибкой. Не отслужив и полугода, Торин получил известие о преждевременной кончине деда от хронической болячки, терзавшей его ещё с молодости. Для молодого человека, не успевшего попрощаться с самым дорогим его сердцу существом, это стало ударом, который он едва вынес. Он даже хотел бросить армию, но не посмел нарушить волю деда, мечтавшего, чтобы наследник окончил военную службу. Поэтому, закрыв свое сердце на замок, он вернулся в казармы, пытаясь забыться от боли в ежедневных упорных тренировках.

Весь ювелирный бизнес оказался в руках абсолютно не подготовленного к такому раскладу Траина, и события понеслись по наклонной, словно огромный камень столкнули с крутой горки. Конкуренты, недоброжелатели, критики, и якобы-друзья богатой семьи не преминули воспользоваться тем, что новый глава «алмазной империи» оказался полным профаном. Они почти в открытую отдирали огромные куски от вожделенного лакомства, невзирая на вялые попытки Траина хоть что-то поправить.

К тому моменту, как Торин вернулся в родной дом, ситуация уже стала критической. Молодой человек с головой окунулся в ворох проблем, в надежде спасти если не всю компанию, то хоть жалкие крохи. Но даже его усилия были тщетны – огромный вред был нанесен и «алмазная империя» медленно шла ко дну. Тогда Торин сосредоточился на семье, здраво рассудив, что если не удастся спасти сам бизнес, то хоть безбедное существование родственникам он просто обязан обеспечить. В первую же очередь ему удалось пристроить свою сестру, Дис, в хорошие, надежные руки. Жених в ней души не чаял, потакая любым прихотям и капризам, за что Торин был ему безмерно благодарен. У них с сестрой не сложилось теплых отношений – она росла вместе с Фрерином, подолгу не видя старшего брата, которого постоянно забирал к себе дедушка. Да и младшие чувствовали, что любовь Трора почти полностью принадлежит лишь Торину, а потому вполне предсказуемо ревновали дедушку к старшему брату, негласно объявляя им обоим вежливый нейтралитет. Но теперь за судьбу Дис беспокоиться не стоило. И всё же он не мог списывать со счетом насмешницу-судьбу, которая могла разыграть любую партию, поэтому свою долю компании – единственное, что у него осталось из сбережений – он вложил в разнообразные акции, поделил её ровно наполовину и переписал одну часть на Дис, а другую – на Фрерина.

А спустя полгода Траин официально признал их банкротами. Все имущество пришлось распродать, денег практически не осталось, а все, так называемые, друзья пропали в единый миг. Траин был морально раздавлен, он опустил руки и все глубже и глубже погружался в пучины депрессии. Постепенно он начал топить свое горе в бутылке, игнорируя попытки Торина помочь ему. Наследник рухнувшей империи тоже кое-как сводил концы с концами, работая то тут, то там, но недоброжелателей у его покойного деда было слишком много, поэтому всё чаще перед внуком Трора стали захлопывать двери. Журналисты же словно с цепи сорвались: газеты и журналы пестрели скабрезными заголовками о «сильных мира сего, взлетевших слишком высоко, позабыв о том, как больно оттуда падать».

Этого слабый мозг Траина вынести уже был не в силах, и едва не довел его до психушки. На остатки денег Торину удалось договориться с частным пансионатом в соседнем государстве, который был известен тем, что успешно справлялся с нервными расстройствами у пациентов.

Траин с женой и вызвавшимся сопровождать их Фрерином сели на самолет и отбыли. А утром следующего дня Торина разбудил звонок.

Самолет разбился, попав в самое сердце бури. Все пассажиры погибли. До единого.

Для Торина это стало страшным ударом. Уладив все необходимые детали, после похорон он заперся в своей квартире, не выбираясь на улицу даже за едой. Его разум плавал в пучинах боли и горя, и не было рядом никого, кто мог бы его поддержать. С Дис они окончательно отдалились друг от друга. Сестра в своей скорби неосознанно винила его в смерти родичей, так как это он купил билеты на злосчастный рейс. У её мужа дела тоже стали идти неважно – состояния, как такового, он себе толком не нажил. Дис с головой окунулась в проблемы мужа, мысленно вычеркивая имя старшего брата из своей жизни.

Торин лишился единственной работы, мало-мальски приносившей доход, исхудал и махнул на себя рукой. Откуда ни возьмись, появились «друзья-соседи», которые стали захаживать к нему, как к себе домой, всегда имея при себе «пузырек для головы» и «волшебный порошок, который снимет боль». И мужчина сам не заметил, как крепко подсел.

Скатившись на самое дно, в один прекрасный день лишившись остатков денег и даже, собственно, дома, он не искал выхода, даже не пытался. Он просто хотел лечь и умереть. Его не раз и не два загребала полиция вместе с другими «собратьями по несчастью», скрывающимися в подворотнях. Через день-два их отпускали, и всё начиналось по-новому: бесцельные шатания по городу, непрерывная боль между ребер – потому что желудок слишком часто хотел еды, и слишком редко эту роскошь себе можно было позволить – полная апатия и «волшебный порошок».

В какой-то из дней рядом остановилась машина – синяя, потрепанная, но вполне себе ничего. Сидящий за рулем мужчина опустил стекло, окинул взглядом потрепанного жизнью молодого человека, за измученной маской которого, как ни парадоксально, всё же можно было разглядеть весьма привлекательную внешность, и коротко спросил:

– Сколько?

Торин не мог думать – он умирал от голода, ему было холодно, и болела голова. Он поднял на мужчину пустые сапфировые глаза и дернул плечом:

– А сколько есть?

Они приехали в дешевую гостиницу, где его внезапный спутник даже не разделся. Просто сел в кресло и расстегнул ширинку. Когда всё было кончено, он бросил на стол две хрустящие бумажки:

– Я, дурак, на спор согласился снять первого же попавшегося бомжа. А получил качественный отсос. Где вы такие беретесь в своих подворотнях?

Он, усмехаясь, застегнул штаны, встал и просто вышел из номера. А Торина около часа выворачивало наизнанку прямо на пушистый ковер у кровати. Он кое-как умылся в ванной, и, пошатываясь, покинул гостиницу, даже не оглядываясь. Деньги он сжимал в кулаке.

В тот темный переулок он больше не вернулся.

После двух недель безуспешного шатания по городу, ему удалось найти подработку в каком-то захудалом баре: хозяин заставил его разгрести залежи на складе и каждые две недели разгружать машину с новыми заказами. Платил он не шибко много, но разрешил временно поселиться в подсобке с узенькой койкой и маленьким окошком у самого потолка. Помимо этого, Торин подрабатывал грузчиком на складах одного завода по ночам, а с утра помогал владельцу маленького спортзала неподалеку с перетаскиванием реквизита и прочими мелкими проблемами. Он стал мыслить куда более ясно, чем прежде, отказавшись от травы и алкоголя, но каждое утро просыпаясь на своей крошечной койке, с ужасом ждал того момента, когда начнется ломка.

Не началась. Ни через неделю, ни через две, ни через месяц, ни потом. Возможно, ему удалось перебороть это в себе; возможно, его организм и характер, закаленные армией, были куда крепче, чем он предполагал; а возможно его ломка и так уже началась, приняв форму ночных кошмаров, терзающих его с завидной регулярностью. В этих снах он видел свою семью, а утром подушка под щекой была мокрой от слез.

Часто ему снилась синяя машина, и каждый день он шарахался на улицах от её близняшек, отворачиваясь и сжимая кулаки.

Ему удалось наскрести денег сначала на дешевую комнатку, которую сдавали в доме неподалеку. А потом, постепенно, появилась и крошечная квартирка: владелец спортзала и владелец бара оказались друзьями и в какой-то день скинулись, сделав ему подарок в виде небольшого белого конверта.

– Хороший ты парень, хоть и странный, – сказал тогда владелец бара, хлопнув его по спине.

Громом среди ясного неба стало известие о гибели Дис. Сестра и её муж погибли в автокатастрофе, оставив после себя долги нескольким банкам… и двух мальчиков – Филиппа и Киллиана. Двух племянников, которых по решению суда и попечительской службы передали Торину на воспитание.

…В тот день его вызвали в службу по делам детей, и он силой подавил в себе желание плюнуть на все и никуда не ходить. Но новых проблем с властями ему иметь не хотелось, поэтому рано утром он входил в двери большого серого здания. Его встретила немолодая женщина, представилась Матильдой и повела за собой.

– Дети сильно травмированы, – сокрушалась она, когда они шли по широкому коридору. – Морально, я имею в виду. Ещё бы, такое горе, прямо у них на глазах…

– В смысле? – не слишком вежливо прервал её Торин.

Матильда спохватилась, приложив руку ко рту:

– Ох, да вы ж не знаете, наверно! Мальчики были в одной машине с родителями! Это чудо, что им удалось уцелеть в той страшной аварии. У младшенького был вывих запястья, а старшенький отделался несколькими синяками, но детей Господь сберег.

Они пришли в маленький кабинет, где Матильда принялась всовывать Торину каике-то бумаги и объяснять что-то, что он совсем не хотел понимать. Ну, какие дети, в самом деле? Он едва сводит концы с концами, куда ему ещё два голодных рта на шею вешать? Он уже не тот, каким был раньше. Жизнь безжалостно растоптала все его моральные устои и принципы, и теперь он всерьез полагал, что внезапным племянникам будет куда лучше в детском доме: там, по крайней мере, их будут кормить трижды в день, присматривать и укладывать спать в теплые постельки. Что может дать им он – алкаш и наркоман?

Матильда будто угадала его мысли, потому что начала разъяснять: мол, он – единственный родственник мальчиков, поэтому по закону они должны воспитываться у него. Он может подписать отказ от детей, но тогда придется заполнять другие бумаги, оформлять это дело через сразу несколько инстанций, а, возможно, и через суд. Да и неустойку заплатить, кроме того. Озвученная сумма Торину не понравилась сильнее, чем сама мысль о двух детях в его обшарпанной квартире, поэтому из двух зол пришлось выбрать меньшее. Бумаги он подписал.

Детей к нему привезли уже на следующий день и едва только взглянув на них, Торин понял, что Матильду волновало не то, найдут ли дети в его лице настоящую семью. Она просто хотела избавиться от проблемы самым быстрым способом.

При близком знакомстве, мальчики производили впечатление пациентов всем известного здания, где люди ходят в смирительных рубашках. У них были пустые, почти стеклянные глаза и такие же вялые выражения лиц, какие бывают у больных детей. Сотрудник службы завел их в квартиру, отдал Торину все бумаги и был таков. А дядя стоял и рассматривал племянников.

Старшему – Филиппу – на вид было лет десять. Внешностью он пошел в отца: у того тоже были такие соломенные волосы и светло-голубые глаза. Мальчик стоял на пороге, крепко сжимая в руке крошечную ладошку своего младшего брата. К слову, у Филиппа было куда более осмысленное лицо, только пустота в глазах не давала забыть о том, какая травма была в душе этого ребенка.

Младший – Киллиан – жался к брату, изредка шмыгая носом. В уголках его рта то и дело собрались слюнки, которые он то ли забывал подтягивать, то ли просто не мог, и смотрелось это, мягко говоря, не шибко приятно. У него были кудрявые каштановые волосы, как у Дис, и карие глаза, такие же пустые и безжизненные, как у брата.

Торин пару мгновений смотрел на них, пытаясь понять, какие чувства испытывать по поводу внезапного «прибавления в семействе». Но так ничего и не понял – потому что не было их, этих особых чувств. Только бесконечная усталость и равнодушие.

– Ну, привет, – сказал он, чтобы хоть как-то нарушить эту похоронную тишину, которая давила на виски и начинала раздражать.

Киллиан шмыгнул носом, глубже уткнувшись в предплечье брата – куда доставал ростом. А Филипп посмотрел на Торина. Но молчал.

Тишина била по нервам, и так уже довольно расшатанным. Торин заставил себя дышать ровно и не злиться, потому что это тупое молчание напоминало сцену в психбольнице. Или где похуже.

И эту тишину вдруг нарушило странное хныканье. Торин и Филипп синхронно уставились на Киллиана. Мальчик медленно осел на пол, цепляясь за брата и то ли всхлипывал, то ли икал. Из носа потекли сопли, из глаз – слезы, а Филипп вдруг обхватил его за голову и уткнул лицом в свою грудь. Хныканья стали потише, но не прекратились.

Торин не знал, что сделать – и стоит ли делать что-то вообще. Но Филипп сделал всё за него. Он посмотрел на дядю и каким-то слишком спокойным, даже апатичным голосом объявил:

– Мой брат хочет «пи-пи».

Торин с трудом подавил в себе желание переспросить. Проблемы уже начались.

 

 

Торин оторвался от косяка. Не слишком любезно оттеснив Филиппа в сторону, он сгреб Киллиана в охапку и понес в ванную. Штанишки мальчика промокли насквозь, неприятный запах заставил мужчину поморщиться. Филипп семенил следом, цепляясь за дядины штаны и не сводя с брата болезненно-пустых глаз.

Торин сгрузил младшенького племянника прямо в ванну и принялся стаскивать с него штанишки. Тот вдруг снова начал хныкать и вертеться на месте.

– Да что такое?! – не выдержал мужчина, раздраженно выпрямляясь.

Филипп неслышной тенью шмыгнул мимо и залез в ванну к брату. А потом вдруг начал стаскивать с себя одежду. Торин пару мгновений смотрел на него с усталым непониманием, а потом сообразил взглянуть на Киллиана. Племянник перестал плакать – он в точности копировал движения брата, снимая с себя сначала футболку, а потом штанишки. Теперь они оба, голые и маленькие, жались друг к другу в слишком большой даже для них двоих ванной и молчали. Киллиан изредка всхлипывал, но больше не плакал, Филипп гладил его по голове. Потом вдруг снова посмотрел на Торина, но ничего не сказал. Дядя понял его и без слов, включив воду. Она была еле теплая, и Торин на миг засомневался, не простудятся ли дети, но тут же одернул себя: нет уж, какая есть, такая есть, не отель им тут со всеми удобствами. Можно было, конечно, уже давно купить себе небольшой бойлер для подогрева воды, но его самого и такая устраивала, а дети… Ну, откуда ему было знать, что на шею свалятся племянники?! Пусть теперь не жалуются.

Филипп протянул ручки и отобрал у него шланг от душа, явно намереваясь лично вымыть братика.

«Надо же… Соображает», мелькнула у дяди мысль.

Он пару мгновений понаблюдал за детьми.

– Экономьте воду, – буркнул Торин напоследок и ушел на кухню, готовить нехитрый завтрак.

Дети жили с ним уже около недели, а ему по-прежнему казалось, что его квартира – приют для умалишенных. Киллиан или постоянно молчал, цепляясь за брата, или хныкал. В его бессмысленных всхлипываниях разбирался только старший брат – и то, возможно, лишь потому, что сам был далек от нормального ребенка. Из них двоих только он иногда издавал человеческие звуки, но и те не отличались интеллектуальностью. Ходили в туалет дети только вдвоем: Торин догадывался, что Филипп специально терпит, «дожидаясь» младшего брата. Купались они тоже вместе, но раньше Торин как-то не интересовался, вместе ли они залазят в ванну. Сегодня ему впервые довелось лицезреть сам процесс.

Он не пытался заговаривать с детьми, здраво рассуждая, что если им что-то будет нужно – сами возьмут. Ну, или Филипп на худой конец попросит. Старший племянник часто смотрел на дядю этим своим ничего не выражающим взглядом, и Торину реально становилось не по себе. Он даже поймал себя на том, что начинает избегать мальчишек. Как ни парадоксально, сделать это, пусть и в крошечной квартире, было нетрудно – мальчики почти всё время проводили в своей комнатке, обнявшись на кровати, всецело погруженные в какой-то свой, непонятный взрослым, мир. 

…В холодильнике обнаружились яйца и кусок ветчины, который Торин критически оглядел, прежде чем философски рассудить, что вреда от прожаренного варианта не будет. В кухне запахло гарью, и мужчина поморщился – сковородка давно уже дышала на ладан, впрочем, как и чайник, и посуда. Но что ему, одинокому алкоголику, жаловаться? Его и это устраивало. Но теперь…

Выключив плиту, он принялся шарить в поисках более или менее сносных тарелок, но его отвлекли. Босые ножки прошлепали по полу и остановились рядом. Торин обернулся и едва не выронил самую приличную на вид тарелку. Филипп и Киллиан, держась за руки, стояли рядом – мокрые с головы до ног и голые. В голову дяди закралась мысль, что полотенец-то он детям не дал, а вот одежда… Ну, с Киллианом всё было ясно, а вот его старший брат… Впрочем, мужчина догадывался в чем тут дело: младшенький повторял все движения старшего, а значит, Филипп не оденется до тех пор, пока для его братика не найдется чего-то подходящего. Вот только с детскими вещами у Торина было туго. Нет, сотрудник службы принес ему небольшой чемодан с одеждой мальчиков, но мужчина в него даже ни разу не заглянул. Просто поставил в комнате мальчиков, отщелкнул замок и предоставил им самим разбираться.

Разобрались, ага, как же.

– Ладно, сейчас, – он с назревающим раздражением сунул тарелку обратно в шкаф и направился в комнату племянников. Те потопали следом, оставляя за собой на полу целые лужицы воды.

Порывшись в чемодане, Торин наугад выудил две пары штанишек и ворох каких-то футболок с какими-то нелепыми детскими узорами на них. Определить на глаз, где вещи Филиппа, а где Киллиана не удалось, поэтому дядя попросту поймал младшенького за руку и потянул к себе – для, так сказать, примерки. Малыш вдруг снова захныкал, сжался, будто ждал, что его сейчас ударят. Филипп сграбастал его в охапку, отдергивая от дяди, и в его пустых глазах впервые мелькнула эмоция.

Страх.

Торина это почему-то обескуражило, а потом разозлило. Он снова попробовал надеть на Киллиана хотя бы футболку, но тот жалобно заскулил, прячась в объятиях брата.

– Да не сделаю я вам ничего! – досадливо воскликнул мужчина, злясь и на детей, и, почему-то, на себя. – Замерзнете же, вашу мать!..

Но при любой попытке дотронуться до них дети шарахались и зажимались ещё сильнее. Это было странно, ведь утром он без труда донес Киллиана до ванной, да и его брат не возражал. Что сейчас тогда с ними творилось?

Вконец раздосадованный, Торин скомкал одежду и швырнул мальчикам под ноги:

– Сами одевайтесь, раз такие умные!

От резких звуков его голоса Киллиан расплакался. Филипп сжал его голову двумя ладонями и принялся дуть в лицо, словно пытался просушить слезы брата. Торин стоял над ними, и злость постепенно уходила куда-то вглубь, сменяясь бесконечной усталостью.

– Слушайте, – он присел рядом с мальчиками, не делая пока попыток дотронуться до них, – вам надо во что-то переодеться. В квартире холодно, а вы мокрые, как цыплята. Ну? – он смотрел только на Филиппа, зная, что ребенок поймет его.

Тот прижал к себе брата, пряча его лицо у себя на груди, и посмотрел на дядю.

– Мы не хотим эту, – тихо сказал он, будто бы сторонясь лежащего под ногами тряпья. – Больше эту не хотим.

Торин дураком никогда не был, даже тогда когда сидел на наркоте и заливал в себя алкоголь. Его разум, освобожденный от «кайфа», работал в прежнем ритме.

– Вам не нравится ваша одежда? – на всякий случай уточнил он. – Эта? Или конкретно вся? – он кивнул на чемодан.

Филипп помотал головой, взглянул на чемодан и отвернулся. Ясно.

– Та-ак, – мужчина запустил пальцы в волосы, взъерошивая их. Выход был один: пойти и купить детям одежду. Затраты, мать его!.. Первые настоящие затраты, это не считая еды. А дальше, что будет?

Киллиан шмыгнул носом и вдруг тоненько чихнул. Это вывело дядю из оцепенения. Он хлопнул себя по коленям, резко поднимаясь. В его собственной комнате нашлись две относительно чистые рубашки, составляющие почти весь гардероб. Детей он нарядил в них, игнорируя попискивания младшего племянника и деревянные движения старшего. Рубашки смотрелись на них двумя балахонами, но это была какая-никакая, а всё же одежда. На первое время сойдет.

– Завтракать, – объявил дядя, ткнув пальцем в сторонку кухни.

Дети уселись за стол: Киллиана подсадил брат, и сел сам. Торин вытряхнул перед ними на тарелки немного подгоревшую яичницу с беконом, заварил дешевый пакетированный чай в стаканах и сам принялся за еду. Проглотив первый кусок, он поднял взгляд на племянников и отложил вилку. Филипп пересыпал всю еду брата в свою тарелку, а пустую отодвинул в сторону. Наколол на вилку кусочек яичницы и дал съесть брату. Следующий кусок съел сам. И так до тех пор, пока тарелка не опустела. Чай они тоже пили из одного стакана, тоже по глотку и по очереди.

«Дурдом какой-то», покачал головой Торин, стараясь не зацикливаться на этом. У него и так проблем хватало по жизни.

…Пора было собираться на работу. И пообщаться с владельцем бара на предмет того, что теперь у работника на шее сидели двое племянников, оставлять которых без обеда было бы как-то, ну, неприлично. Торин не собирался настаивать на ежедневном коротком отгуле с часу до двух, но попробовать завести об этом разговор всё же стоило. Вдруг выгорит. Не то, чтобы его мучила совесть – всё-таки, он мог бы оставлять в холодильнике еду с запиской для Филиппа, мол, «Обед, разогреть в микроволновке, ткнуть на верхнюю кнопку, а потом на нижнюю» – просто пока не был уверен в том, что детей можно оставить одних. Случится ещё с ними что – потом объясняйся со всеми этими органами опеки, полицией и прочими неприятными ребятами… Нет уж, спасибо. Впрочем, и работу тоже терять было нельзя. Погулял недельку, и хватит.

Он сложил всю грязную посуду в раковину, велел мальчикам сидеть в своей комнате и не трогать без спросу непонятные им предметы, быстро оделся и закрыл квартиру на ключ.

Разговор с работодателем, на удивление, прошел хорошо. Тот проявил неожиданное понимание и разрешил отлучаться на обеденный перерыв.

– Сегодня ты мне тоже не нужен, – он хлопнул Торина по плечу. – На складе царит порядок, ты ж мне его ещё в прошлый раз так укомплектовал – входить уже не страшно! Машина с товарами будет дня через два-три, так что пока можешь гулять.

Он подмигнул и скрылся в баре, а новоиспеченный дядюшка, получивший ещё пару дней выходных, отправился в ближайший супермаркет. Денег у него при себе было не так уж и много – половина месячной платы – но одежду детям необходимо было купить. Раз уж прежние вещи вызывали в них такую реакцию, не мог же он силой заставить их носить. Нет, в принципе, мог, конечно, но… Зачем создавать лишние неприятности и поводы для скандалов? Не хотят – купить им чего-нибудь, пусть носят и не жалуются.

Он даже с выбором вещей толком не заморачивался. Ещё утром на глаз определив примерные размеры мальчиков, купил несколько пар маек, шортиков, штанишек, нижнего белья и носков. Он старался выбирать самые дешевые и неброские, но деньги всё равно уплыли мгновенно. Едва на хлеб и кое-какие продукты по мелочи хватило.

Досадуя на самого себя, что расслабился и вообще решился на эти расходы, Торин отправился домой. 

 

 

Квартира встретила его привычной тишиной. 

Он сгрузил все продукты на кухню, и отправился в комнату к мальчикам.

Дети сидели на голом полу, завернувшись для надежности в свои полотенца, которые дядя выдал им после купания. Торину хватило одного взгляда на кровать, чтобы рвущийся с языка вполне предсказуемый вопрос отпал сам собой.

Матрас.

«Проклятье, я забыл!»

Он стащил запачканный матрас на пол и поморщился от въевшегося запаха. Запасного матраса у него не было, но на этом безобразии дети спать не могли. Нет, конечно, оставался вариант застирать пятно, но в данный момент племянники ютились прямо на полу. Торин считал себя падшим человеком, с невыносимым характером и дурными привычками. Но не извергом.

Он принес свой матрас и застелил им кровать. Потом, подумав, добавил и свое обшарпанное одеяло – не полотенцами же этим двоим укрываться. Только сейчас в его голову закралась мысль, что на первых порах совместного проживания он как-то не подумал ни об одеялах, ни о нормальных подушках. Денег на все это у него пока, конечно, не было, но пометку на будущее он себе сделал.

Испачканный матрас мужчина отволок в ванную, попросту намылил пятно, промыл и отнес на кухню (там было самое большое окно) и прислонил к подоконнику. Потом вернулся к племянникам, с каким-то внезапным облегчением глядя, как Филипп и Киллиан усаживаются на перестеленную кровать. Он взял пакет и вывалил перед племянниками всю купленную одежду. Старшенький мальчик какое-то время просто тупо таращился на ворох ткани, а потом медленно выудил из кучи серые шортики. Он стащил с брата рубашку и помог натянуть шорты. Потом нашел штанишки и для себя. Майки Киллиану все были великоваты, но Филипп выбрал ему одну, помог просунуть ручки в рукава, и сам оделся.

Дети снова обнялись и, будто прочитав мысли друг друга, улеглись, пристроившись на единственной подушке. Торин отметил, что Филипп старается уступить большую половину брату. Мужчина молча вышел из комнаты, так же молча вернулся и принес свою подушку. Она была не шибко свежей, но Филипп тут же уткнулся в неё лицом, прижимая к себе брата.

Дядя ушел, притворив за собой дверь.

…К ночи матрас просох, но Торин всё равно перевернул его испачканной стороной вниз. Свернул обычное полотенце в валик и подложил под голову. Подушку это заменить никоим образом не могло, но мужчина постарался найти наиболее удобное положение. В комнате племянников было тихо – поужинав, дети вернулись к себе и снова улеглись спать, так что, скорее всего, сейчас оба видели уже десятые сны. Торин глубоко вздохнул и закрыл глаза, приказывая себе уснуть. Но его покой длился недолго.

Разбудил Торина истошный крик. Разум не успел толком очнуться ото сна, а тело уже действовало на одни рефлексах. За какую-то секунду преодолев расстояние до комнаты мальчиков, мужчина ворвался внутрь.

Кричал Киллиан. Он размахивал руками и брыкался, отталкивая брата с его тщетными попытками успокоить. Торин в два шага пересек комнату, схватил мальчика за плечи и попробовал удержать. Куда там – в ребенка будто бес вселился. Стоило дяде дотронуться до него, как он закричал громче, вырываясь и мотая головой.

Торин не знал, как успокаивать бьющихся в истерике детей, да и попросту не умел этого делать. Он пробовал звать племянника по имени, даже пару раз слегка встряхнул его, но это не помогало. Киллиан кричал, рвался из его рук и, кажется, вообще не осознавал, что рядом кто-то есть.

Тут разве что помогли бы пара пощечин, но на ребенка у Торина рука не поднималась. А от воплей уже трещала голова, да и соседи рано или поздно могли примчаться выяснять причину истошных детских криков.

Внезапно Филипп пододвинулся ближе к брату, поднял руку и влепил пощечину – самому себе. Торин замер, от неожиданности выпустив плечи младшего племянника. Старший же не останавливался: за первым ударом последовал второй, потом третий и четвертый. Он бил со всей силы, но ни разу не вздрогнул. Наконец, ему удалось привлечь внимание Киллиана – ребенок перестал кричать, и только надрывно хныкал, глядя на брата круглыми глазами.

– Кили хороший, – пробормотал Филипп. – Кили не плохой. Фили плохой. Кили хороший.

Младший братик трясся как лист, протянул к Филиппу руки и разразился новым плачем. Дети обнялись крепко-крепко, раскачиваясь из стороны в сторону, не обращая внимания на дядю, словно в целом мире друг для друга существовали лишь они одни. Возможно, так оно на самом деле и было…

Детский организм с трудом перебарывает стресс, вот и Киллиан вскоре провалился в нервный беспокойный сон, обмякнув в руках брата. Филипп не разжимал объятий, даже не шевелился, отрешенно рассматривая что-то в стене напротив.

– Кили боится…

Торин вздрогнул, услышав еле слышный шепот. Взглянул на племянника, но тот не отрывал глаз от стены.

– Кили боится, что будет плохим. Если Кили будет плохим, они за ним придут. Кили будет хорошим… и останется здесь.

У Торина уже голова шла кругом от этих бессвязных конструкций, от такой жизни вообще, бок о бок со сбрендившими детьми. Ему нестерпимо хотелось заткнуть уши, выйти из этой комнаты и никогда в неё не возвращаться. Но мысли противоречили действиям.

– Придут… – эхом повторил он, качая головой, словно всё ещё не мог до конца поверить в то, что вся эта ерунда приключилась в его жизни. – Кто придет?..

Филипп повернул голову, взглянул в его глаза и тихо ответил:

– Мама и папа.

 

 

На следующий день начался дождь. Ещё ранним утром небо заволокло серыми, мрачными тучами и противная морось не прекращалась до самого вечера. К ночи дождь и не думал прекращаться, превратившись в настоящий ливень. Поднялся сильный ветер – он бросался в окна мощными брызгами ливня и завывал, подобно стае одичавших волков.

Мальчики, и так целый день просидевшие в своей комнате, совсем стушевались. Забились в угол кровати, прижавшись друг к другу и сидели тихо, как мыши. После произошедшего прошлой ночью, Торин долго размышлял. В голову приходили самые разные идеи: от немедленного порыва показать детей, наконец, психиатру, до воспоминаний о словах Филиппа. Услышав про «маму и папу», Торин почувствовал, как голова закружилась, а к горлу подступила тошнота. Он с таким трудом заставил себя не вспоминать о той, своей прошлой жизни, где у него была семья. Семья, которую ему не удалось сохранить. Которую он не спас. Думать об этом всё ещё было тяжело, а уж иметь под боком два живых напоминания – и того хуже.

Да, скорее всего, детям приходилось гораздо хуже, чем ему, но мужчина запретил себе на этом зацикливаться. Достаточно и того, что он вообще согласился взять этих двоих к себе. Подсознательно Торин догадывался, что если начнет всё это обдумывать – сорвется нафиг, и натворит что-то, о чем потом пожалеет. Например, отдаст детей туда, где им, по определению, будет лучше, чем в этой холодной, полупустой квартире.

Окно содрогнулось от очередного сильного порыва ветра и Торин поморщился. Не хватало ему ещё урагана. Выбьет ведь окна нафиг, а где деньги на новые возьмешь? Только продать что-то и останется. Да и нет у него ничего, кроме племянников, но о торговле ими и речи быть не могло…

Мужчина поймал себя на том, что в голову лезет какой-то бред. Станешь тут сумасшедшим, когда под боком живут двое таких.

Полумрак комнаты на миг озарила яркая бело-голубая вспышка, а следом раздался страшный грохот. Торин вздрогнул и сам на себя разозлился. Подумаешь, гром и молния. Естественное явление во время грозы, да ещё и такой сильной. Чего бояться, спрашивается? Не маленький ведь…

Маленький…

В голову пришла неожиданная мысль, и мужчина, больше повинуясь инстинктам, поднялся с кровати. Голос разума настаивал лечь обратно и куда не ходить («Нафиг оно надо, ты мне скажи?!»), но ноги сами несли Торина вперед – в комнату к детям.

Скрипнула дверь, и мужчина застыл на пороге, напряженно хмурясь. Племянники отсутствовали – их не было ни на кровати, ни у стены, ни где-либо ещё. Торин подавил в себе желание позвать их. Вместо этого прошел в комнату, потоптался на месте немного и раздраженно дернул головой от нового оглушительного раската за окном. Чудо, что за всем этим грохотом ему удалось услышать приглушенный писк. Уже заранее не веря в то, что сейчас увидит, Торин тем не менее присел на корточки и чуть опустил голову.

Дети сидели под кроватью. Ну, не совсем сидели, скорее лежали, сжавшись в объятиях друг друга и мелко дрожа. Киллиан не хныкал и не плакал, он просто лежал тихо, как мышка, уткнувшись лицом в грудь брата. И дрожал. А Филипп дрожал вместе с ним, с каждым новым раскатом грома, с каждой новой вспышкой молнии прижимая его к себе всё крепче и крепче.

– Эй… – позвал их Торин и мальчики синхронно вздрогнули.

Дядя пару мгновений обдумывал, что бы такого сказать, чтобы выудить их оттуда. Дети были явно напуганы и следовало действовать как-нибудь помягче. Но опыта в таких делах у мужчины не было, поэтому он плюнул на лишние размышления.

– Эй, вы чего? – он склонил голову на бок, рассматривая мальчиков. – Там сыро и холодно, вылезайте. Нашли чего бояться, ну.

Киллиан шмыгнул и Торин на миг поймал его взгляд.

– Давай, малец, вылезай оттуда, – он для верности протянул к ребенку руку. И совсем уж не подумав, брякнул: – Под кроватью живут чудовища, ты в курсе? Вот не вылезешь, и они тебя съедят.

Эффект получился весьма неожиданным. Глазки мальчика стали похожи на два блюдца, он с приглушенным визгом отпрянул от брата и кубарем выскочил из-под кровати. Торин замер, рассматривая покрытого пылью («Проклятье, уборка…») малыша, а тот застыл на четвереньках, круглыми от испуга глазами глядя на него. В этот самый миг по комнате прокатился мощный раскат грома, больше похожий на рев страшного чудовища и Киллиан, вскрикнув, метнулся вперед. Он наткнулся на опешившего от такой прыти Торина и вжался лицом в его подмышку, подвывая от ужаса.

Из-под кровати вылез Филипп, лихорадочно ища взглядом брата. Подполз к нему и ухватил за руку, стараясь развернуть к себе лицом и снова обнять. Но младший брат внезапно уперся, зарываясь глубже в дядин бок. Торин покосился на него, потом посмотрел на Филиппа, испуганного не столько громом, сколько внезапным побегом брата, и тяжело вздохнул.

Мужчина подхватил младшего племянника и уложил на кровать. Подцепил Филиппа под мышки и пристроил там же, а потом, как был, в штанах и не самой свежей майке забрался следом, устроившись на боку. Киллиан прижимался к его боку, зажмурив глазки, а Филипп крепко обнимал младшего брата, повернувшись спиной к стене.

Новый раскат и новый вскрик Киллиана. Торин покачал головой и посмотрел на перепуганного ребенка.

– Ну, и что из тебя вырастет, а? – спросил он, со скепсисом разглядывая дрожащий комочек. – Испугался обычного грома. Ты же мужик, соберись.

Он неосознанно коснулся ладонью живота мальчика и чуть пошевелил пальцами. Киллиан громко ойкнул и хлопнул большими глазами. Щекотка отвлекла от его погоды за окном, и Торин этому даже порадовался. Он снова шевельнул рукой, и мальчик заерзал. Нового громового раската он будто и не услышал.

– Вот, так уже лучше, – наставительно кивнул дядя. – А то ещё окажется, что ты и мышей боишься, как девчонка, ей-Богу.

Киллиан вдруг ткнулся лицом в его живот и засопел. Буквально через пару минут сопение стало более размеренным – мальчик спал. Торин от неожиданности задержал дыхание, потом медленно выдохнул и попробовал отодвинуться, но Филипп вдруг осторожно протянул руку над спящим братом и ухватил дядю за мизинец руки (куда дотянулся).

– Кили не страшно, – сказал он тихо.

Торин вздохнул.

– Я понял, – угрюмо шепнул он. – Ты тоже спи, давай.

Филипп отпустил его палец, послушно закрыл глаза, но мужчина видел, что гром не дает ему спокойно заснуть. Поэтому он протянул руку и опустил ладонь на бок мальчика. Филипп вздрогнул, распахнул глаза, но, встретив хмурый взгляд дяди, тут же снова их закрыл. Мужчина дождался, пока он заснет, и почувствовал, что сам начинает провалиться в полудрему. На периферии сознания мелькнула мысль убрать руку – всё-таки поза, в которой он лежал, была неудобной – но она проплыла, не успев задержаться в разуме, а спустя пару мгновений Торин уже спал.

К утру дождь закончился, редкие капли застучали по наружному подоконнику. Воздух наполнился свежестью и редким чириканьем ранних пташек, но этим звукам не удалось проникнуть в сон ни одного из спящей троицы.

Серые грозовые облака, по форме своей напоминающие огромное крылатое чудовище, медленно уплывали прочь.

 

 

К середине следующей недели органы опеки, наконец, разобрались с бумажной волокитой и соизволили прислать пухлую бандероль, в которой обнаружились копии всех бумаг, которые Торин подписывал, забирая детей к себе; распечатки с информацией об открытом на его имя банковском счете, на который должна будет начисляться материальная помощь на детей; а также целый свод указаний по правильному воспитанию умственно-отсталых детей на дому. От специализированного учреждения, в которое можно было бы водить детей каждый день, Торин отказался, и не потому, что так уж жаждал поселить племянников у себя. Просто данное «учреждение» находилось на другом конце города, и мужчина попросту замучился бы каждое утро отвозить детей туда, а днем забирать, срываясь с работы ради сомнительного удовольствия трястись в общественном транспорте.

«Теперь хоть деньги на еду будут оставаться», подумал мужчина, с кривой усмешкой разглядывая бумаги.

Потом, чисто из любопытства, взял «методичку» и раскрыл на середине. Поле пяти минут чтения его начали порядком раздражать сопли и сахарно-ванильные речи, коими в изобилии пестрела книжечка. Неужели нельзя было просто сухо и кратко перечислить всё необходимое, обойдясь без этих «И помните, подарите детям чуточку тепла, и эти крошечные лучики солнца будут ярко освещать вашу жизнь»?

Он наугад пролистал страницы – взгляд случайно зацепился за слово «игрушки». И по голове будто молотком шарахнули. Игрушки! Ну, конечно, и как ему раньше такое в голову не пришло? Все дети любят игрушки. Может, получив долгожданный подарок, племянники хоть немного очухаются от этого своего транса?

Торин решительно вышел на улицу, перед этим заглянув к детям и предупредив:

– Я выйду ненадолго.

Мальчики, как обычно, не отреагировали, лишь Филипп махнул по нему пустым взглядом и снова уставился на брата. Киллиан спал у него на руках, свернувшись в комок. Зрелище, к которому Торин уже привык.

Правда, на деле покупка игрушек оказалась не такой уж безобидной. Торин замер перед высоким стеллажом, под завязку забитым разнообразными пределами детских мечтаний, напряженно размышляя. В сторону кукол Барби, игрушечных домиков и прочей девчачьей ерунды он даже не посмотрел – мозги пока ещё крутились в правильном направлении. Но и среди прочих товаров было из чего выбирать.

По логике, покупать обычных мишек или зайчиков смысла не было. Умственно-отсталым детям нужно было подбирать, как бы, развивающие игрушки, которые стимулировали бы работу их мозга, настраивая на положительную динамику. Но копаться в ворохе коробок Торину страшно не хотелось, поэтому он, плюнув на все, наугад выбрал одну – самую большую – и понес на кассу.

Уже по возвращении он обнаружил, что выбор пал на радиоуправляемые игрушки – две гоночные машинки пестрой расцветки, миниатюрные копии реально существующих. В принципе, для мальчишек – самое то. А развитие… Ну, надо же им будет выучить, на какие кнопки нажимать, и как эти самые кнопки называются! Вот и будет им тренировать память.

Успокоенный такими мыслями, дядя понес показывать покупку племянникам. Те особого любопытства не выказали, когда он присел на кровать, положив перед ними коробку. Филипп скользнул безучастным взглядом, но глаз не отвел. Проснувшийся Киллиан склонил голову чуть набок, ткнул коробку пальчиком, и тотчас отдернул. Не стоило и ожидать, что они бросятся потрошить внезапный подарок, как делали бы их месте любые нормальные дети.

Только этих двоих нормальными назвать было никак нельзя. А потому Торин, подавив раздраженный вздох, сам распаковал машинки и вручил детям. Филипп свою машинку держал обеими руками, но даже не пытался рассмотреть, как следует. А вот Киллиан неожиданно начал бледнеть. Он коснулся пальчиком колес машинки и его губы задрожали. Торин успел подумать, что что-то пошло не так, а затем младший племянник с громким и отчаянным криком швырнул подарок через всю комнату. Силы пятилетнему ребенку было не занимать – машинка влепилась в противоположную стенку и рухнула на пол. За сохранность её механизмов сейчас спрашивать не стоило. Да и не до того было.

Киллиан разразил громким плачем, закрыл кулачками лицо и замотал головой. Филипп отшвырнул свою игрушку и быстро поймал брата, пока тот в своей истерике не свалился на пол.

– Господи! – Торин вскочил и взмахнул руками, словно не знал, как выразить обуревавшие его чувства. – Ну, что опять не так?! Как мне с вами налаживать отношения, если любой мой поступок вы встречаете криками и плачем?!

Дети не слушали его: Киллиан заходился рыданиями, а Филипп гладил его по голове и укачивал, как делал постоянно. Он краем глаза посмотрел на дядю и того отчего-то взбесил этот взгляд, пусть и нечитаемый.

– Что?! – прорычал он. – Чего ты на меня уставился? Ну, вот чем ему обычная машинка не понравилась?! – он обличающе ткнул пальцем в валяющуюся у стены игрушку.

Филипп посмотрел на машинку, и вдруг вжал голову в плечи. Он прижался щекой к вздрагивающей макушке брата и тихонько признался:

– У мамы с папой была такая же. Только… Мамина и папина разбилась.

Торину показалось, что из его тела вынули все кости, взамен набив его ватой. Злость схлынула стремительно, уступив место тошнотворной слабости. Осознание той страшной правды, которая крылась за словами племянника, накатило волной.

«Автокатастрофа… – отбойными молотками застучало в голове. – Дети тоже были в машине… Чудом выжили… Родители погибли на месте».

Обычная игрушечная машинка заставила их вспомнить о том страшном дне, когда они остались сиротами. Торин сомневался, что его собственная психика выдержала бы такое, не говоря уже о детской. Он медленно сполз вниз по стене, усаживаясь на корточки и опуская голову. Все это время – все эти гребаные полторы недели – он думал только о том, какая же дрянь эта судьба, раз решила подкинуть ему две малолетние проблемы, с которыми приходилось возиться, как с грудничками. И ни разу – ни разу!!! – в его голову не закралась мысль о том, каково же приходится этим двум мальчикам. О, нет, в какой-то мере Торин их прекрасно понимал – ведь он тоже лишился семьи, но эта трагедия настигла его в довольно таки взрослом возрасте. Но Филиппу всего десять, а Киллиану и того меньше… И вот как двум неокрепшим разумам перенести такое? Как справиться с болью и безумием? Ведь, невзирая на свою юность, оба мальчика уже прекрасно понимали, что родители не просто «Ненадолго уехали, и увидеться с ними пока будет невозможно». Нет, самое главное они поняли: мама и папа умерли.

Всё их детство, все их будущие беззаботные дни и прекрасные воспоминания перечеркнуло одно жестокое слово – смерть.

Торин медленно поднял голову. На кровати сидели двое малышей. Один из них горько плакал. Второй – молча прижимал его к себе, устремив потухший взгляд вдаль.

И Торин не знал, что разрывает ему сердце больше – крики Киллиана или апатия Филиппа. Но то, что теперь за сохранность двух этих детей предстоит отвечать ему, он уяснил твердо.

«Пусть все эти социальные службы и органы опеки идут нахрен вместе со своим сраным государством!»

Он поднялся, чувствуя, как телу возвращается былая чувствительность, как жуткая слабость исчезает без следа. В два коротких шага преодолел расстояние до кровати. Осторожно сел рядом со съежившимися племянниками.

«Я не дам этим двоим и дальше сходить с ума. Я сумею сам защитить этих детей».

Его ладонь опустилась на макушку Филиппа, и мальчик дернулся, но не попытался отшатнуться. Так и остался сидеть, прижимая к себе брата, только напрягся. Торин заметил это, но никакие силы сейчас не заставили бы его убрать руку…

 

 

«Методичку» Торин проштудировал от корки до корки за одну ночь. Не все, конечно, что там описывалось, можно было применить к их ситуации, но начать стоило. В конце концов, с игрушками пока можно было повременить: злосчастные машинки он сунул в пакет и вынес в мусор, не думая о потраченных деньгах. Перед глазами стояло заплаканное лицо Киллиана, а в ушах звучали слова Филиппа. Нет уж, хватит детям стрессов.

Впрочем, кое-какие развивающие игры попробовать стоило, чем на следующее утро мужчина и занялся. Позавтракав, он отвел детей в их комнату, сел рядом и задумался, как бы получше объяснить им то, что он собрался делать.

– Давайте… – он облизнул губы, подбирая слова. – Давайте сыграем в игру.

Племянники не выказали ни малейшей реакции – Торин этого и не ждал – но теперь вставал вопрос как бы подтолкнуть их на участие в банально-простой игре. Мужчина подумал немного и решил действовать наобум – а вдруг получится? Он аккуратно взял Киллиана за плечи и поставил на пол. Филипп спустил ноги с кровати, готовый в любой момент схватить брата в охапку. Малыш стоял, шмыгая носом, и смотрел на дядю огромными карими глазами. Торин присел перед ним на корточки и как можно мягче сказал:

– Не бойся, малыш, это очень просто. Вот, смотри.

Он встал, сделал широкий шаг назад и снова присел перед ребенком. Они были на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Дядя протянул ладонь и осторожно попросил:

– А теперь… иди ко мне.

Киллиан хлопнул глазами и, развернувшись, бросился в объятия брата. Торин опустил руку, признавая свое поражение. Он взглянул на Филиппа, размышляя, получится ли у него то же самое со страшим мальчиком? Племянник как раз взглянул на него и Торин, не особо надеясь на ответ, всё же спросил:

– Попробуешь?

И протянул к нему руку.

Повисла тишина, нарушаемая лишь тихим сопением Киллиана. Филипп смотрел в пол, не делая попыток хотя бы шевельнуться. Но Торин с какой-то упрямой надеждой, изумившей его самого, руку не опускал. Он вдруг понял, что если придется просидеть в такой позе весь день – он это сделает, лишь бы добиться хоть какой-то реакции.

Игра была, по сути, легчайшей даже для детей с нарушениями психики. С неё воспитатели начинали даже в самых безнадежных случаях, и практически всегда добавилась реакции, как гласила приведенная в руководстве краткая статистика. Она должна была научить ребенка простейшей концентрации внимания на определенном объекте – в данном случае, на живом человеке. Это было своеобразным налаживанием эмоционального контакта со взрослым и попыткой вырвать погруженного глубоко в себя ребенка.

Торин неосознанно подался вперед и вдруг, сам не до конца понимая, что говорит, произнес:

– Филипп.

Ресницы мальчика дрогнули.

– Иди ко мне, – почти шепотом попросил дядя.

Племянник взглянул на него украдкой, и взгляд его был всё таким же бесцветным и пустым. Но руки, крепко держащие Киллиана, вдруг опустились. И мальчик сполз с кровати, сделав первый, неуверенный шаг. Потом второй. А на третьем споткнулся и замер, оглянувшись на младшего брата. Торину показалось, что он сейчас бросится обратно к Киллиану, поэтому мужчина бережно коснулся ладонью предплечья племянника, перехватывая его внимание.

Филипп встретил его взгляд.

– Молодец, – совершенно серьезно кивнул ему дядя.

Скрип кровати заставил их обоих отвлечься. Киллиан, во все глаза глядя на брата, бочком-бочком слез с кровати и притопал к ним, уцепившись за рубашку Филиппа.

Торин смотрел на двух застывших перед ним детей и чувствовал внезапное удовлетворение. Это было почти физически больно – испытывать эту эмоцию вновь после стольких лет безразличия и одиночества.

«Но теперь я не один… – возникла внезапная мысль. – Я в ответе не только за свою жизнь». 

Теперь каждый день для них начинался вот с такой игры. Конечно, реакции от детей Торин добивался не сразу: иногда приходилось ждать и по полчаса, прежде чем Филипп или Киллиан первым делал шаг к нему. Вместе братики никогда не приближались – только по очереди. Чаще всего, инициатором был Филипп. Он первым шагал к дяде, а следом за ним прибегал и Киллиан, словно в своеобразные догонялки с братом играл. У дяди же развилось стойкое ощущение, что Филипп делает первый шаг только ради Киллиана – лишь для того, чтобы он, наконец, научился правильно реагировать на окружающих. Торин давно уже догадался, что старший племянник не настолько отсталый, каким хочет казаться. Но его душевная травма столь же сильна, как и у брата, это сомнений не вызывало. И Торина всё сильнее начинало беспокоить то, что Филипп печется лишь о будущем выздоровлении Киллиана, но никак не о самом себе.

Понадобилось около недели таких регулярных «занятий», чтобы пауза в поведении детей стала немножко короче. Их реакция по-прежнему была слегка замедленной, но им уже не требовалось около получаса, чтобы среагировать на просьбу дяди подойти. В какой-то момент Киллиан первым начинал шевелиться, переступать с ноги на ногу, словно ему уже не терпелось подойти к Торину. Но он всегда ждал, когда Филипп сделает первый шаг, а тот не собирался мучить брата – он и сам видел, что Киллиан в этой игре как-то оживился.

Тогда Торин решил немного усложнить задачу.

– Иди ко мне, Филипп, – позвал он очередным утром.

Когда мальчик приблизился, мужчина внезапно встал и сделал ещё один шаг назад. Филипп и присоединившийся к нему Киллиан замерли. Торин сделал легкое движение ладонью:

– Давайте, идите ко мне.

Мальчики неуверенно двинулись вперед. И вновь, когда им оставалось до него лишь несколько шагов, Торин отошел дальше. Дети застыли в нерешительности, крепко вцепившись друг в друга.

– Я тут, – дядя выжидающе склонил голову на бок, – идите сюда.

Маленькая уловка сработала: в таком темпе они вышли из комнаты, и дошли до самой кухни. Уже там Торин заметил, что дети немного устали – ещё бы, со всеми этими паузами и остановками им приходилось напрягать мозг, чтобы решить, двигаться дальше или нет. Да и дядины действия немного сбивали с толку, так что их усталость была неудивительна. Поэтому Торин в последний раз сделал маленький шаг назад, и снова присел на корточки.

– Идите ко мне, – он, поддавшись порыву, протянул вперед обе руки.

И когда дети приблизились, опустил ладони им на плечи.

– Молодцы оба, – похвалил он, вставая и отодвигая им стулья. – Вы заслужили свой чай с печеньем.

С недавних пор он начал подкармливать детей разными сладостями и выпечкой – в пределах разумного, разумеется. Ему вовсе не хотелось, чтобы у племянников обнаружилась какая-то аллергия на конфеты или печенье, поэтому покупал их в малых количествах, но старался выбирать продукцию наиболее лучшего качества. На ценники он как-то вообще перестал смотреть. Не то, чтобы государство выделяло на детей баснословные суммы – просто Торина перестала заботить материальная сторона вопроса. Он вдруг обнаружил, что сам готов посидеть на жесткой диете, лишь бы племянники всегда были сыты.

С каждым новым днем он открыл в самом себе что-то новое – что-то, что, казалось бы, давно умерло в его душе. Он заново учился заботиться о ком-то, волноваться, переживать и… сострадать. В забытьи – в наркотическом дурмане – было хорошо, не нужно было ни о чем думать, ни о чем вспоминать. Но потом сознание немилосердно возвращалось в реальный мир и приносило с собой пустоту и головную боль. И он вновь и вновь искал того искусственного забвения, в котором даже не помнил своего собственного имени.

Вспоминая сейчас об этом, Торин чувствовал… отвращение. Злость, ярость и жгучий стыд поднимались в нем, стоило картинкам из недавнего прошлого воскреснуть в памяти. Он позволил себе рухнуть на самое дно в своей попытке забыться и, поджав хвост, трусливо бежать от реальности. При этом наплевав на достоинство, гордость и честь, которые он унаследовал от своего деда. Его прошлые действия попросту оскверняли память о том великом человеке, каким был Трор, и Торин только тихо надеялся, что дедушка, где бы он ни был, не держит на него зла.

Его сердце постепенно раскрывалось навстречу двум маленьким жизням, что влились в его угрюмый мирок, и он потихоньку начинал чувствовать благодарность к этим детям. Ведь не будь их, он бы так и продолжал существовать без цели, без простых человеческих эмоций и желаний. Как бы парадоксально это ни звучало, два маленьких племянника принесли в его холодный мир немножко тепла, и теперь он твердо решил вернуть им его в двойном размере.

 

часть 2

 

Автор: Lady Clow (клуб “Clow” clow.com.ua)

 

| News | FAQ | Money | Fanfiction | Poems | Banners | Clow-Team | Clow Stories | Illustrations | Guestbook | Community | | Manga: active | Manga: complete | Manga: future | Oneshots | Doujinshi | Wallpapers | Avatars | Clips | Analytics | Various |

 

Old version + Our friends

Мир Одесского аниме-клуба переводов манги "Clow" Мир Одесского аниме-клуба переводов манги "Clow"

Made in Odessa by Sailor Lucky & Lady Clow in 2004. Все права принадлежат авторам. При использовании материалов с данного сайта, разрешение Леди Clow и ссылка на клуб "Clow" ОБЯЗАТЕЛЬНЫ!